Вскоре после публикации моей книги «Ложный Мессия: дарвинизм как Бог, который потерпел неудачу»¹ (False Messiah: Darwinism as the God That Failed) я имел возможность перечитать книгу Ника Спенсера «Атеисты: происхождение вида»,² (Atheists: The Origin of the Species) в которой затрагиваются некоторые вопросы, обсуждавшиеся в моей книге. Здесь я воспользуюсь возможностью, чтобы более подробно остановиться на некоторых из этих тем, опираясь на соответствующие моменты, поднятые Спенсером [британский исследователь и писатель, старшый научный сотрудник в теологическом аналитическом центре Theos – прим. перев.]. Я надеюсь, что это поможет пролить дополнительный свет на тему восприятия викторианцами книги Дарвина «Происхождение видов», в частности, на вопрос о том, какие факторы могли объяснить согласие наших предков принять теорию, лишенную эмпирического обоснования.

Возможно, лучший способ начать обсуждение – процитировать пародийную историю, с которой Спенсер начинает свою книгу, где он простыми словами излагает миф о сотворении мира с атеистической точки зрения. Его «притча», написанная в ироничном стиле детской литературы, звучит следующим образом:

«Монстр в небе

Жил-был страшный монстр, который жил в небе. Никто его никогда не видел, потому что он жил далеко и был невидимым, но все знали, что он там есть, потому что давным-давно он показался некоторым очень умным людям. (...) Иногда чудовище злилось, и тогда умные люди приносили ему жертвы, таща людей на рыночные площади, где сжигали их заживо, только чтобы показать чудовищу, как сильно они его любят. Люди слушали очень умных людей³ и верили им. Но они все равно мечтали избавиться от чудовища.

И вот однажды несколько смелых людей, которые только притворялись, что верят в чудовище, откопали сундук из странного металла. Сундук был спрятан более мудрыми и свободными людьми, которые жили на этой земле до прихода чудовища и знали лучший образ жизни. Постепенно люди начали обрабатывать металл, который они назвали «разумом», и использовали его для создания нового оружия, которое они назвали «наукой», и использовали «науку» для атаки на чудовище. (...) Их группа разрасталась, а количество оружия увеличивалось, пока однажды блестящий, уединенный бунтарь не изобрел супероружие, которое он назвал «эволюцией» и которое могло пробить бронированные чешуйки монстра. После этого атаки стали более частыми и жестокими, пока однажды бунтари не смогли показать людям то, что они сами знали уже давно. Монстр на самом деле никогда не существовал (...). Так гласит легенда. У каждой культуры есть свой древний миф о сотворении мира, и это миф атеизма».⁴

Гипотеза о Боге как о монстре

За десять лет до публикации «Происхождения видов» историк Джеймс Энтони Фруд написал книгу «Немезида веры» (1849) (Nemesis of Faith), в которой поднял тревожные вопросы, такие как: как люди могли поклоняться Богу, который санкционировал массовое убийство хананеев и наложил жестокие наказания на «неизбранных»? На фоне такой жестокости Дарвин признался в своем дневнике, что не понимает, почему кто-то вообще может желать, чтобы христианская религия была правдой.⁵ Можно предположить, что часть читателей Дарвина испытывала подобные мысли. На самом деле это остается непреодолимым теодицеическим препятствием такой величины, что оно вновь всплыло на поверхность в недавнем «тезисе симметрии» философа Стивена Лоу, означающей, что фактические доказательства существования благожелательного Бога не превосходят доказательства существования злобного или, по крайней мере, равнодушного Бога.⁶

Некоторые археологические исследования подтверждают эту точку зрения, хотя я признаюсь, что с конца 1970-х годов, когда я подружился с Деннисом Хардингом (профессором археологии в Эдинбургском университете до 2007 года), я с осторожностью отношусь к археологическим находкам. Именно Хардинг обратил мое внимание на ненадежность всех интерпретаций нравов и образа мышления дописьменных цивилизаций. Как бы то ни было (но с учетом предостережения Хардинга), британские антиквары XVII века, такие как Джон Обри (1626-97), начали строить предположения о системе верований древних, дописьменных жителей Стоунхенджа и Эйвбери в южной Англии, Круга Бродгара на Оркнейских островах и Пентре Ифан в западном Уэльсе. Хотя доказательства были – и остаются – скудными и спорными, на доисторических объектах есть некоторые свидетельства ритуальных практик, указывающих на религиозный контекст. Некоторые пришли к выводу, что отношение наших далеких предков к своим богам было столько же негативным и задабривающим, сколько и поклоняющимся в положительном смысле.⁷

В середине XX века историк религии Мирча Элиаде отметил, что «во многих случаях обычаи и верования европейских крестьян представляют собой более архаичное состояние культуры, чем то, которое зафиксировано в мифологии Древней Греции».⁸ Это, по-видимому, подтверждается исследованием народов, проживавших на исторически изолированном острове древней Корсики. Даже после позднего проникновения христианства как официальной религии сохранялась тенденция к сохранению старых верований наряду с официальными, что указывало на определенный когнитивный диссонанс в отношении добродетели или иных качеств богов.⁹ Почему возник такой аномальный синкретизм? Бейли [Adrian Bailey, британский писатель и автор, интересы которого охватывают теологию, историю, мифологию и естествознание – прим. перев.] формулирует этот вопрос особенно мрачно:

«Почему мегалитическая религия так трудно искоренима? По сути, потому что люди чувствуют, что она соответствует их опыту, что во вселенной или в природном мире нет встроенной справедливости».¹⁰

Библейские противоречия

Даже после того, как иудео-христианская традиция приобрела преобладающее положение, многие по-прежнему остро ощущали аномальное отсутствие этической гармонии между Ветхим и Новым Заветами. Некоторым викторианцам было трудно примирить то, что Бейли называет «мегалитическим» образом Бога Ветхого Завета, с более мягкой и прощающей этикой Нового Завета. Исторически сложилось так, что большинство обычных людей знакомятся с темой сомнений в Боге (или, по крайней мере, сомнений в Его бесспорной благодетельности) в Книге Иова. Книга Иова представляет своего главного героя как совершенно непорочного человека,¹¹ и загадочная суть книги заключается в том, почему добрые люди должны страдать, а злые процветать. Ключевой стих встречается, когда Иов, проклятый множеством болезней, нарушил молчание и проклял день своего рождения (Иов 3:1-2). Один из ранних отцов Церкви, Григорий Великий, утверждал, что проклятие Иова не означало утрату веры в Бога или в Его (абсолютную) благость «Job ex impatientia maledictum non protulit» (Иов не произнес свое проклятие из раздражения [по поводу Божьей доброты]).¹² Точно так же святой Иларий Пиктавийский позже описал Иова как inculpabilis (невиновного); и, конечно же, книга заканчивается тем, что Иов полностью восстанавливает свое здоровье после того, что большинство интерпретирует как испытание Богом.

Будут ли все склонны прощать Иова или даже самого Бога, остается спорным вопросом. Ведь тема Иова не осталась в прошлом: она вновь возникла в виде средневековой кальки в немецкой новелле, написанной около 1200 года нашей эры под названием «Бедный Генрих».¹³ Здесь любимый владелец поместья Генрих страдает от проказы. Причина его страданий отчасти заключается в испытании Богом, но есть также намек на то, что Генрих наказан за грех гордыни (средневерхненемецкое hochvart). В конце концов, после того, что многие могут счесть неоправданными страданиями, Генрих восстанавливает здоровье, счастье и даже супружескую гармонию с девственной молодой женой. Согласно интерпретации моего бывшего коллеги, специалиста по средневековой германистике,

«Бог дарует окончательное спасение как Иову, так и Генриху – их страдания являются путеводной звездой к более глубокому пониманию и одновременно проявлением Божьей милости».¹⁴

Конечно, это интерпретация христианства, с которой не все согласятся. В наступающий период Ренессанса (после того, как исследователи открыли другие системы верований, такие как конфуцианство, которые функционально казались столь же эффективными, как и христианство¹⁵), некая форма атеизма была принята всеми слоями населения – как малообразованными, так и представителями интеллектуальных классов. В 1600 году епископ Эксетера жаловался, что в его епархии вопрос о существовании Бога был предметом «общего спора», а в 1617 году испанский посол в Великобритании оценил, что около миллиона британцев (шестая часть тогдашнего населения Соединенного Королевства) были атеистами.¹⁶

Тенденция к атеизму усилилась в результате кровавых конфессиональных войн в Европе XVI и XVII веков. После одного из ужасных конфликтов между протестантами и католиками в результате переговоров был заключен Аугсбургский мир (1555 г.), в котором был достигнут компромисс cuius regio, eius religio – то есть вера человека должна приниматься как неотъемлемая часть той местности, в которой он вырос, и уважаться как часть идентичности любого гражданина.¹⁷ Такой конкордат был целесообразным, но неизбежно привел к тревожным размышлениям об относительности (и даже сомнительности) всех вероисповеданий и конфессий.

Впоследствии для многих европейцев XVIII века смертный приговор вере в покровительствующего, вмешивающегося в дела людей Бога был вынесен великим Лиссабонским землетрясением 1755 года. Это бедствие привело к бесчисленным жертвам, поскольку оно также вызвало цунами, которое затронуло обширные районы в окрестностях Лиссабона. Как признавал Вольтер, столь же разрушительным, как и физическая бойня, было и то, что оно нанесло ущерб сердцам и умам людей.¹⁸

Вера и лицемерие

В воображении многих людей до сих пор живет одно ошибочное представление о викторианской Британии. Это представление о легендарном времени, когда благопристойность и целомудрие были добродетелями, которые неустанно проповедовались с амвонов многочисленных церквей по всей стране, чьи скамьи были заняты богобоязненными мужчинами и женщинами, уважительно одетыми в свои «воскресные наряды». Слово «мораль» обычно использовалось в контексте сексуальной морали, и обвинение любой женщины в «разпущенности» было клеймом, которое осуждало ее в глазах уважаемых слоев общества. Однако в просветительской книге Келоу Чесни [британский журналист, писатель – прим. перев.] «Викторианский подпольный мир» (The Victorian Underworld) это уютное представление переворачивается с ног на голову, поскольку Чесни, основываясь на стандартных исследованиях лондонской бедноты, датируемых 1820-ми годами,¹⁹ обнаружил, что до шестой части женского населения мегаполиса занималось проституцией.²⁰

Сам Чесни выражает некоторое удивление тем, что его выводы настолько противоречат официальной и общепризнанной точке зрения того времени (по крайней мере, так как ее интерпретировали или, возможно, с удовольствием представляли себе потомки). Он пишет:

«Ничто так не сближало преступный мир и уважаемое общество, как проституция. По современным меркам значение коммерческого секса в викторианской жизни кажется чрезвычайным; и что поражает, так это не только количество проституток в обществе, ставшем синонимом сексуального подавления, но и откровенность, с которой они занимались своим ремеслом, даже в самом центре модного Лондона».²¹

В тот золотой век викторианского лицемерия (как он теперь представляется потомкам) явно существовала большая степень непризнанного атеизма или даже безразличия к духовным вопросам, чем это может показаться из многих стерильных школьных учебников. Используя выражение, распространенное в викторианскую эпоху, тех, кого деликатно называли «деми-мондами», вместе с их «клиентами», можно было бы отнести к категории практических атеистов, современное значение этого термина подразумевало всех тех, кто вел себя так, как будто Бога не существовало. Их неверие вытекало из их явного отсутствия страха перед божественным возмездием за свои грехи.²² Логика, приписываемая таким грешникам, по-видимому, была следующей: если Бога нет, то «все дозволено». Книга Дарвина «Происхождение видов» (о которой, конечно, многие слышали только из уст в уста) не произвела большого впечатления на многих из-за предполагаемого «богоубийства» ее автора, потому что они явно не задумывались о божественных вопросах. В контексте такой отчужденности и/или апатии Дарвин открывал уже открытые двери. По своему эффекту «Происхождение видов» Дарвина функционировало не как научное открытие, а скорее как де-факто референдум о религиозных убеждениях (или неверии) людей. Тот факт, что эволюционные идеи Дарвина не могли быть доказаны с научной точки зрения, оставался для некритичных людей второстепенным вопросом.

«Происхождение видов» Дарвина – много шума из ничего?

Поэтому забавный рассказ Спенсера о том, как «однажды блестящий, уединенный бунтарь изобрел супероружие, которое он назвал «эволюцией» и которое могло пробить бронированные чешуйки монстра», представляет собой слишком широкое обобщение. Это вполне может относиться к таким набожным людям, как сэр Лесли Стивен (который утратил веру после прочтения Дарвина вместе с Немецкой Высшей Критикой [термин относится к группе немецких библейских ученых, проживавших в Тюбингене, Германия – прим. перев.]), но для миллионов людей Дарвин был бы как вода с утки. Это не было супероружием, способным пробить бронированные чешуйки монстра; на самом деле, это было не более «оружием», чем рогатка. «Практическим атеистам» не нужно было «закрывать счет» с Богом, потому что они никогда не открывали счета с Ним, или, в лучшем случае, имели только «полуверу», если использовать выражение историка Хью Тревор-Ропера.²³ В конечном счете, именно секуляризационная тенденция в сердцах и умах людей, которая прогрессивно укоренялась на протяжении веков, стала определяющей для отношения людей, и я готов поспорить, что будущая историография будет рассматривать дарвинизм лишь как небольшую и в основном несущественную сноску к более крупным потрясениям, вызванным предыдущими веками секуляризации.²⁴