Несмотря на попытки эволюционистов объяснить это, сложность устной речи по-прежнему остается загадкой.

Эволюционная теория, применительно к происхождению языка, совершенно не способна объяснить феномены первоначальной сложности, последующей утраты и дегенерации, а также множество несвязанных между собой языков древности, которые даже сейчас только частично понятны из-за этой сложности. Здесь утверждается, что только библейский подход может объяснить сложную грамматику, морфологию, фонетику и синтаксис, встречающиеся в древних текстах. Исходя из того, что мы фактически находим в этих текстах, и поскольку эти явления не могли возникнуть спонтанно или постепенно, единственным объяснением является сверхъестественное вмешательство в начале послепотопной истории. Сверхъестественное вмешательство, которое создало эти многочисленные сложные языки, именно то, о чем говорится в Бытие 11:1–9.

Происхождение языков представляет собой серьезную проблему для эволюционистов, и после публикации книги Дарвина «Происхождение видов» в 1859 году по этому вопросу разразилась волна спекуляций, которые были нелепыми. Эти спекуляции были настолько нелепыми, что Парижское лингвистическое общество (Société de Linguistique de Paris) ввело запрет на обсуждение этой темы, который действовал более века.¹ Однако теперь перед эволюционистами стоит задача объяснить, как человек стал существом, способным вербализовать и передавать значимую информацию с помощью языка, как отмечают Кристиансен и Кирби:

«Недавний и быстрый рост литературы по эволюции языка отражает его статус как важной задачи для современной науки».²

Однако это исследование, как и многие другие, указывает на то, что эволюционная наука ищет ответы в примитивных «символах», проводя эксперименты с африканскими обезьянами и другими приматами, чтобы установить (как надеются) значимую коммуникацию с помощью жестов и сигналов животных (рисунок 1³). Поскольку они привержены мнению, что язык сам по себе возник из ворчания и шумов эволюционных обезьяноподобных существ посредством жестов или каких-то указаний,⁴ они также привержены мнению, что эволюция языка происходила одновременно с биологической эволюцией.Рис 1. Диаграмма, иллюстрирующая жесты общения шимпанзе, из работы Хобайтера и Бирна.³ Однако, несмотря на восторг авторов и СМИ по поводу полученных результатов, эти исследования мало способствуют установлению наличия значимого «языка» у приматов, не относящихся к роду Homo.

Таким образом, простые звуки в ответ, скажем, на присутствие хищников, превращаются в последовательность символов,⁵ которая, в свою очередь, переходит в простые предложения, такие как «лев в траве» или «птица на дереве», и так далее, к все более сложным комбинациям слов, более сложной морфологии и синтаксису, и, в конечном итоге, к абстрактным понятиям. Этот сценарий «реакции на стимул» в данном случае является философией бихевиоризма, которую отбрасывают даже Кристиансен и Кирби,[^

6] но на самом деле он тесно связан с эволюционным подходом. Учитывая эти различные теории, эксперименты и наблюдения над приматами, примечательно, что эти авторы вынуждены признать:

«Существует неизбежный скептицизм относительно того, найдем ли мы когда-нибудь ответы на некоторые вопросы, касающиеся эволюции языка и познания».⁷

Действительно, у этого эволюционного сценария «от ворчания к грамматике» есть несколько проблем. Одна из них заключается в том, что чем дальше мы уходим в историю языка в целом и любого языка в частности, тем более сложным он становится. В конце существительных появляются окончания падежей; к глаголам добавляются префиксы, инфиксы и аффиксы для изменения или расширения значения; различные наклонения (modus) глагольной флексии используются для обозначения различных типов выражений; семантические тонкости присутствуют для того, чтобы отличать одно выражение от другого – будь то в самих словах, в окончаниях слов или в идиоматических фразах.⁸

Мы можем проиллюстрировать это на примере древнеанглийского языка (который использовался 1000 лет назад, в эпоху англосаксов): в нем было четыре падежа для существительных – с остатками пятого, каждый из которых должным образом склонялся, а также различные склонения в спряжении глаголов.⁹ Современный английский язык (MnE) в значительной степени утратил склонения существительных и местоимений (даже различие между «who» и «whom» исчезает), а в глаголах утратил различие между вторым лицом единственного и множественного числа и в значительной степени утратил сослагательное наклонение. Кроме того, древнеанглийский язык (OE) более точно различал части речи, тогда как MnE использует одно и то же слово в качестве глагола и существительного или прилагательного.

Таким образом, OE различает прилагательное open и глагол openian, тогда как MnE использует «open» для обозначения обоих.¹⁰ Другие различия MnE от OE встречаются, например, в сильных и слабых формах прилагательного,¹¹ склоняемых инфинитивах¹² и двух спрягаемых временах (настоящем и прошедшем), причем формы с разрешением только начинают появляться.¹³ В последнем случае MnE «атомизировало» глагол и строит времена либо с помощью инфинитива, либо с помощью причастия, в сочетании с несколько неуклюжим набором вспомогательных глаголов.

Подводя итог, можно сказать, что, хотя Джин Эйчисон [почетный профессор языка и коммуникации факультета английского языка и литературы Оксфордского университета – прим. перев.] приходит к выводу о наличии своего рода «динамического равновесия» в отношении языковых изменений, она все же отвергает «эволюцию языка»:

«Деструктивные и терапевтические тенденции соперничают друг с другом в постоянной патовой ситуации. Нет никаких доказательств того, что язык развивается в каком-то конкретном направлении».¹⁴

И снова, цитируя известного лингвиста Джозефа Гринберга:

«...эволюция языка как таковая никогда не была доказана, и на основании имеющихся данных необходимо сохранять присущее всем языкам равенство».¹⁵

Следовательно, этот эволюционный сценарий вызывает серьезные сомнения. Общая тенденция наблюдается в противоположном направлении.

Что такое сложность?

Прежде чем продолжить, необходимо дать несколько определений «сложности» или, по крайней мере, компонентов этого определения. В недавних исследованиях была сделана попытка проанализировать эту проблему с математической точки зрения, практически не обращаясь к реальным примерам сложности или простоты в выбранных языках.

Таким образом, как Juola,¹⁶ так и Bane¹⁷ определяют сложность в соответствии с теми аспектами, которые можно количественно оценить и проанализировать математически; но, не желая принижать значение этих исследований, все же необходимо задать вопрос: «Можно ли язык – и его сложность – свести к математике таким образом?»¹⁸ Кроме того, эти исследования касаются современных языков на уровне настоящего времени: не делается никаких попыток объяснить какие-либо исторические тенденции к упрощению.

Однако, даже с учетом их подхода и критериев, важно отметить, что в исследовании Бэйна, где он выбрал для сравнения двадцать языков, самый древний язык из его группы, а именно латынь, оказался самым сложным, в то время как Бислама – один из языков его «креольской» группы – оказался внизу списка как очень простой язык, каким он и является на самом деле.¹⁹

В ответ на эти довольно абстрактные, если не сказать заумные, попытки количественной и математической аналитики данного вопроса, для целей данного исследования я бы предложил комбинацию пяти основных критериев сложности: экономичность (слов), полнота (значения и информации), точность выражения, объем словарного запаса (включая семантический диапазон слов и наличие синонимов) и тонкости нюансов и выражений. В последнюю категорию я бы отнес такие вещи, как окончания падежей, глагольные склонения, формы двойственного числа и множественного числа, а также другие подобные тонкости.

В качестве примера первых двух категорий можно привести слово ε;λεγεν в койне-греческом языке, несовершенный вид глагола λεγω, которое в английском языке необходимо переводить как минимум тремя словами: «he was saying» (он говорил), или четырьмя: «he used to say» (он говорил), или даже пятью: «he was going to say» (он собирался сказать).²⁰ В частности, полезным руководством является сочетание экономичности и точности: так, греческое совершенное время ε;ρχομαι, а именно ε;ληλυθα, «я пришел», на самом деле насыщено смыслом и трудно перевести полностью, не будучи многословным. То же самое и с аккадским совершенным временем того же глагола, ittalkam.²¹

Фонемы и фонетика

Существуют также различия в звучании и произношении: в рамках одного языка эти различия являются фонематическими, где фонема является отличительной единицей в фонетической системе конкретного языка. Рассмотрим в английском языке слова «pot» и «top» с обратным написанием: в первом примере «p» является взрывным губным звуком, а «t» – эмфатическим зубным; во втором примере «t» является взрывным зубным звуком, а «p» – эмфатическим губным. Один из способов выразить это различие – это контрастная звуковая единица в сознании говорящего, с одной стороны, и звук (звуки), фактически произносимый (произносимые), представленный (представленные) в фонетической нотации, с другой. Последние являются фонетическими вариациями базовой фонемы.

Кроме того, говорящий не всегда осознает фонетические вариации фонем своего собственного языка. Как показано в двух словах выше, фонема /p/ охватывает два звука, то же самое и с /t/. Эти тонкие фонетические различия, присутствующие в различных древних языках на самых ранних этапах их развития, исчезают в последующей истории этих языков.

Что касается фонематической структуры, например, классических семитских языков, то она действительно может быть порой очень тонкой: существует по крайней мере два разных звука «t», по крайней мере два разных гортанных смычных звука, пять разных шипящих или «s-типа» звуков и так далее. Замена одного близкородственного звука другим в пределах слова может полностью изменить его значение.

Например, в иврите sar (с буквой ס, «самех») – это прилагательное, означающее «сварливый» или «раздражительный»; śar (с буквой ש, «шин», звук несколько иной²²) – это существительное, означающее «вождь, принц или полководец». Затем в угаритском языке глагол «ly» означает «подниматься», в то время как похожий глагол с немного другим начальным звуком (но в той же ларингальной категории), ģly, означает «опускаться».

В аккадском языке tebû означает «вставать, отправляться»; тогда ţebû (усиленное «ț») означает «тонуть, погружаться». Однако эти фонетические тонкости часто теряются в истории языка, поскольку ранее контрастные звуки или фонемы сливаются в одну фонему.

Таким образом, когда мы сравниваем, например, библейский иврит с современным ивритом, мы быстро замечаем, что различие между эмфатическим «ţ» (ט) и обычным взрывным «t» (ח) в значительной степени исчезло; то же самое произошло с различием между гортанными смычками «алеф» (א) и «айн» (ע), а также между samech и śin.

Яфетические, семитские и хамитские языки

Еще одна проблема для эволюционистов связана с глубокими различиями в структуре основных языковых групп. Здесь возникает интересный момент: филологи, какими бы светскими они ни были, долгое время классифицировали языки как семитские, хамитские и яфетические, по именам сыновей Ноя. Это не значит, что они верили в Потоп Ноя или в библейское повествование о семье Ноя. Эти обозначения отчасти являются наследием традиции, однако, несмотря на это, светские ученые в прошлом признавали, что ранняя история Древнего Ближнего Востока²³ отражала (для них только в широком смысле) рассеяние народов по трем основным потокам, как в Книге Бытия 10, по крайней мере, что касается классификации языков.

Таким образом, яфетический язык относился к индоевропейской языковой семье, семитский – к языкам Ближнего Востока, а хамитский – к языкам Египта и Африки. Однако в последние годы эта тройная лингвистическая классификация постепенно исчезает, поскольку существует больше древних языков, чем предполагает эта базовая схема, и это действительно так, поскольку в древнем мире мы находим множество неродственных языков, как будет показано ниже. Однако это не следует рассматривать как противоречие библейским утверждениям о том, что потомки Иафета, Хама и Сима рассеялись по миру, «каждый по своему языку» (Бытие 10:5, 20, 31).

Греческий и латинский языки принадлежат к индоевропейской семье; то же самое можно сказать и о хеттском языке, хотя расшифровка клинописного письма и его классификация как индоевропейского языка стали шоком для ближневосточных ученых. Между тем, линейное письмо B, с момента его расшифровки Майклом Вентрисом, было четко признано ранней формой греческого языка, и это открытие также опровергло до сих пор популярные теории ученых.

Еще более древнее линейное А представляет собой выдающуюся загадку, которую до сих пор никто не смог разгадать, хотя было выдвинуто несколько теорий, касающихся того, может ли этот язык быть семитским или индоевропейским. Последнее семейство в своих самых ранних проявлениях обычно довольно сложное: падежные окончания существительных, причем в нескольких склонениях или наборах падежных окончаний; системы времен глаголов в нескольких спряжениях или глагольных классах с соответствующими наборами глагольных окончаний.

Еще одной особенностью этой языковой группы является возможность соединять согласные, как в английском языке с «tr» (try), «st» (stand), «gl» (glide), даже «str» (strong) и так далее. Семиты считали это трудным, даже невозможным, без какой-либо «вспомогательной гласной». В то время как хетты приняли упрощенную клинопись из Месопотамии для записи своего языка, которая не подходила по этой конкретной причине (среди прочих), индоевропейские письменности включали специальные символы для выражения этого явления «двойных согласных». Так, например, в греческом языке есть символы или буквы, обозначающие двойные звуки: ξ («кси», k + s), ψ («пси», p + s), ζ («зета», d + z).

Однако, когда мы переходим к семитскому миру Древнего Ближнего Востока, эта языковая семья имеет совершенно иную структуру. Хотя она по-прежнему имеет стандартные части речи (существительные, прилагательные, глаголы, наречия и т. д.), основная структура этих частей речи происходит от так называемой трибуквенности, т. е. три согласных составляют корень слова, который склоняется с помощью различных гласных или модифицируется с помощью аффиксов, инфиксов и суффиксов для образования различных глагольных основ, существительных, прилагательных и даже предлогов. Тогда способ обращения с глаголом совершенно отличается от обращения с ним в индоевропейской семье с ее системами времен, или, по крайней мере, квази-системами времен.²⁴

Семитские глаголы выражают качество действия (известное как система аспектов), а не время его совершения, т. е. завершено ли действие или нет. Относительно аккадской глагольной системы, которая имеет настоящее время, прошедшее время, совершенный вид и стативный вид, Унгнад (Ungnad) комментирует следующим образом:

«Первоначально в аккадском языке, вероятно, не было настоящих «времен» в традиционном смысле. Скорее, он различал действия, которые были точечными или длительными по своему аспекту».²⁵

Хунергард (Huehnergard) комментирует это аналогичным образом:

«Как будет видно из следующих описаний... термин «время» для претерита, дуратива и завершенного (Preterite, Durative, Perfect) не является адекватным [эти термины используются для описания различных аспектов или временных форм глаголов, обозначающих, как действие связано со временем – прим. перев.]. Ни одна из этих форм не ограничивается одним временным значением, и все они включают в себя определенные аспектуальные понятия, такие как (не)продолжительность действия и актуальность действия в настоящем времени».²⁶

Аналогичное наблюдение применимо к ивриту с его совершенным и несовершенным видами. Процитируем одного филолога:

«Каждый глагольный образец имеет два аспекта: совершенный и несовершенный». К этому он добавляет примечание: «Они обычно называются «временами», но «время» – это неверное название, поскольку совершенный и несовершенный виды обозначают не столько время действия или состояния, сколько тип действия или состояния [выделено в оригинале]».²⁷

Значение глагола изменяется путем вставки (infixing) (или добавления (prefixing)) буквы «t» или добавления префикса «N», чтобы сделать его возвратным или пассивным; добавление «H» или «Š» (произносится как «ш») для придания ему каузативного значения («заставить кого-то сделать что-то») или удвоение средней согласной в обычном глаголе с тремя согласными для усиления его значения (например, «break» становится «shatter») или, опять же, для придания ему каузативного значения [причинного, понудительного – прим. перев.].

Развитие языка – сложность, за которой следует деградация

Чтобы увидеть эту закономерность первоначальной сложности, необходимо провести обзор некоторых основных языков древности. Начнем с шумерского языка, который был первоначальным lingua franca Месопотамии, по крайней мере, судя по текстовым свидетельствам, и исчез как разговорный язык на рубеже III и II тысячелетий до нашей эры. Древнеассирийский и древневавилонский языки, диалекты аккадского языка, заменили шумерский, но последний остался классическим литературным языком в школах писцов, подобно тому, как латынь продолжала использоваться в школах и университетах Европы в течение многих веков после падения Римской империи.

Шумерский язык, со своей стороны, имеет интересные особенности. Как разговорный язык в третьем тысячелетии до нашей эры, шумеры разработали для него клинопись, которая позже была перенята аккадцами для записи своего собственного языка. Этот язык классифицируется как агглютинативный, т. е. морфемы или единицы значения – номинальная или глагольная основа, выраженная простыми слогами – соединяются, образуя более крупные слова, эквивалентные фразам и даже целым предложениям (в других языках); например, ha-ma-ab-šúm-mu означает «он должен дать это мне».²⁸ С добавлением префиксов, суффиксов, повторений и т. д. такие объединения могут становиться чрезвычайно сложными, как, например, в следующем примере из двух слов:

«me-lim₅-nam-lugal-la mu₄-mu₄-da-zu-ne: "когда ты облачишься в великолепие царства"».²⁹

Рис 2. Шумерская табличка с отчетом о серебре для правителя. Из Шуруппака, датируется примерно 2500 г. до н.э., Британский музей, 15826. Сложное строение различных знаков было упрощено в последующие века.Когда мы говорим, что шумерский язык сложен, это не субъективное суждение о том, сложно (или легко) ли его выучить человеку X, а объективная характеристика его структуры, склонений и категорий. Это можно увидеть, например, на примере шумерского существительного с его десятью падежами (!)³⁰ и числом, которое имеет как минимум пять категорий (единственное число, множественное число, совокупное число, подробное число и т. д.). Местоимения имеют стандартные три лица, но также и класс (личное и неличное), а также число и падеж. И это только начало (бед). Все это настолько сложно, что даже сейчас понято только на 75%, особенно в отношении глагола с его корнями hamțu и marû, по поводу которых до сих пор продолжаются споры.³¹ Помните, что это самый ранний зафиксированный язык Месопотамии (рисунок 2). И все же от нас ожидают, что мы поверим, что все это многогранное разнообразие в конечном итоге произошло от иррациональных ворчаний и звуков, издаваемых эволюционными животными в ответ на внешние раздражители!

Что касается аккадского языка, то этот семитский язык является типичным примером потери истории этих различных древних языков с течением времени. Тонкости выражения, архаичные формы глаголов, утратившие свое значение, и различия в формах существительных и местоимений вместе иллюстрируют характер этой потери. Так, например, к концу древневавилонского периода (обычно 1600 г. до н.э.) исчезла мимация (конечная «м» в существительных единственного числа и женского рода множественного числа, местоимениях и глагольных инфинитивах) [добавление звука [m] (буквы م - «мим») в конце существительных функционировало как маркер неопределенного состояния – прим. перев.], что привело к утрате различия между некоторыми формами местоимений и глагольными окончаниями. Первоначально в аккадском языке существовала форма двойного числа, а также единственного и множественного числа, но со временем она тоже исчезла. Окончание ventive в глаголах, которое обычно понимается как выражение обратного направления в глаголах движения, осталось в качестве архаичной формы, в то время как со временем его значение исчезло.³² Еще одна потеря коснулась слов, начинающихся с «w», так что wardum, муж. раб, стал ardu. Позже различие между родительным и винительным падежами было утрачено как в единственном, так и во множественном числе, а вставная буква «t» в глаголах, обозначавшая возвратный или пассивный залог (в лучшем случае редко встречающаяся форма), в конечном итоге исчезла.³³

Западные семитские языки, такие как угаритский, финикийский, арамейский и иврит, при анализе продолжают демонстрировать различные сложности и нюансы, особенно в отношении наклонений и корней глаголов, которые невозможно перечислить в этой короткой статье. Достаточно сказать, что то, что в английском языке можно выразить только с помощью ряда местоимений и вспомогательных глаголов с соответствующим глаголом, семитский глагол может выразить одним словом или, в крайнем случае, двумя. То же самое относится и к аккадскому языку.

Есть еще египетский язык времен фараонов, который имеет свой набор сложностей. Для начала, фонема /h/ встречается в четырех контрастных звуках, варьирующихся как h, ḥ, ẖ и h̬, в порядке жесткости звука, но при этом нет звука «l». Глагольная система отображает времена (а не аспект), как и в английском языке, но есть форма прошедшего времени, которая выражает то, что в других языках обозначается относительным местоимением плюс обычным финитным глаголом, и эта форма встречается довольно часто.³⁴ Египетский язык выражает пассивный залог с помощью причастий, таких как «возлюбленный», «оправданный», «почитаемый» и т. д.,³⁵ но когда мы переходим к коптскому языку, египетскому языку греко-римской эпохи, пассивный залог полностью исчез – еще один пример упадка и исчезновения лингвистических форм.³⁶

Хурритский язык, на котором говорили в Северной Месопотамии и регионе Джезира (между Верхним Тигром и Средним Евфратом), имеет черты как агглютинации, так и словоизменения (inflection). Его существительные имеют восемь падежей (возможно, есть и девятый), а глаголы демонстрируют черты, схожие с шумерскими (хотя между ними нет генетической связи). Таким образом, глагол tan-, «делать», спрягается путем добавления сначала производного суффикса, что дает tan-uš-au, «я сделал», а затем добавления к нему, что дает относительное предложение tanušau-šše-ni, «то, что я сделал…». Используя глагол ar-, «давать», мы можем получить сложное выражение в одном слове ar-uš-au-šše-ni-wa-, «... тому, что я дал». Даже сейчас хурритский язык не до конца понятен, хотя сохранился довольно обширный корпус хурритских текстов.³⁷

Лингвистическая связь между хурритским языком и более поздним урартским языком была выдвинута еще в начале (Sayce, 1890, и др.) и в настоящее время является общепризнанной.³⁸ Однако урартский язык, являющийся частично агглютинативным, имеет свои отличительные особенности, благодаря которым он не рассматривается просто как диалект или производная форма хурритского языка. Хеттский язык, иногда называемый неситским по имени города Неса, столицы древнеассирийских колоний в Анатолии (Малая Азия в римские времена), был одним из трех индоевропейских языков, на которых говорили на Анатолийском нагорье во втором тысячелетии до нашей эры.³⁹

Он имел структуру и словарный запас, которые действительно можно проследить в более поздних языках Европы, но не имел никакого отношения к какому-либо из других языков Древнего Ближнего Востока. В древнем хеттском языке существительные имели восемь падежей в единственном числе и до шести во множественном числе, с окончаниями -a, -i и -u, а также дополнительными подразделениями для каждого из них.⁴⁰ История языка снова показывает признаки исчезновения форм и тенденцию к упрощению: так, два падежа в древнем хеттском языке, аллатив и инструментальный, практически исчезли в новохеттском языке. Кроме того, общий род в именительном и винительном падежах, различавшийся в древнем хеттском языке, сливается в новохеттском языке.⁴¹

Глагол имеет некоторые агглютинативные особенности, но склонения гласных и согласных также довольно очевидны.⁴² Существует две основные конюгации, mi- и hi-, а глагольный корень может быть односложным или многосложным, с префиксами, инфиксами и аффиксами, образующими сложную систему времен настоящего и прошедшего, причем будущее понимается как вариация настоящего. Перфект и плюсквамперфект образуются с помощью вспомогательного глагола har-, «иметь», как и в некоторых других западных языках. В целом, он также довольно сложен сам по себе, хотя и значительно отличается от языков семитского и египетского миров. Изучение хеттского языка продолжается, и его сложности продолжают раскрываться.⁴³ Между тем, хеттский язык исчез с распадом Хеттской империи, сохранившись на некоторое время в небольших государствах, таких как Каркемиш, которые просуществовали после этого распада. Однако, хотя официальный язык исчез, другие похожие индоевропейские языки сохранились: лувийский, палайский и языки народов каска и мушки, которые пришли на смену Хеттской империи.⁴⁴

Далее в дискуссии мы рассмотрим этрусский язык, на котором говорили жители Средней Италии до прихода латинян. С точки зрения археологии их происхождение остается неясным, хотя рассказ Геродота о лидийском происхождении в конце второго тысячелетияРис 3. Этрусский алфавит в различных формах с фонетическими значениями справа. до нашей эры имеет некоторую правдоподобность.⁴⁵ С библейской точки зрения, и в конечном счете, кажется, что Тир, сын Иафета, является предком этрусков, Бытие 10:2.⁴⁶ Между тем, язык довольно хорошо понятен, хотя он существовал в течение нескольких столетий, прежде чем был зафиксирован в письменной форме с помощью письменности, заимствованной у греков, которые, в свою очередь, заимствовали и адаптировали ее у финикийцев. Опять же, этот язык не имеет отношения к какому-либо другому языку, ни европейскому, ни более отдаленному. Из 13 000 известных надписей большинство представляют собой короткие эпитафии, а некоторые более длинные – религиозные тексты или договоры.

Что касается структуры, этрусское существительное имеет склонения для каждого из пяти падежей; однако в общих существительных нет различия по роду, оно присутствует только в именах собственных. Глагол спрягается с местоимением, включенным в корень, и добавляет к корню окончание –che для образования пассивного залога. Этрусский язык является экономичным: в отличие от хеттского, он не использует вспомогательные глаголы для образования совершенных времен и добавляет частицу –ri для образования особого типа пассивного залога: обязательного.⁴⁷ Помимо неизбежных заимствований из греческого языка, его словарный запас является уникальным, хотя некоторые слова перешли в латинский язык, когда последний стал языком Итальянского полуострова (рисунок 3).

Наконец, в этом обзоре очень древних языков есть тексты долины Инда. Широко считавшиеся неразборчивыми с момента их открытия в начале 20 века, Барри Феллс предпринял попытку их расшифровки в 1970-х годах, следуя методам, аналогичным тем, которые использовал Майкл Вентрис в своей работе над линейным письмом Б. Он пришел к выводу, что письменность была алфавитной, с шестью гласными и 24 согласными, а язык, опять же сложный по структуре, был явно индоевропейским, в свою очередь, прямым предком санскрита.⁴⁸

Можно было бы продолжать приводить примеры древних языков, их сложности, тонких нюансов, экономичности слов, позволяющих выражать порой довольно обширные предложения, и, в свою очередь, постепенной утраты некоторых из этих нюансов с течением времени, но суть, тем не менее, должна быть ясна. Можно с уверенностью утверждать, что эволюционная теория не может объяснить это явление первоначальной сложности и последующей дегенерации.

Наиболее распространенным способом является постулирование существования более ранних «протоязыков»: протосемитского, протошумерского, протохеттского и т. д. Так, Хюнергард приводит таблицу, показывающую восточные и западные семитские языки, отходящие от «общесемитского» предка, но затем признает: «Аккадский язык является самым ранним из известных представителей семитской языковой семьи», и снова: «Неизвестно, когда носители аккадского языка или его лингвистических предшественников впервые прибыли в Месопотамию».⁴⁹ Другими словами, его «общий семитский» язык является чисто гипотетическим конструктом.

Что касается более ранней формы шумерского языка, Эдзард признает: «Самая древняя реконструируемая форма шумерского языка датируется только примерно 2300 годом до н. э., и между этой датой и самой древней сопоставимой формой рассматриваемых языков существует разрыв по крайней мере в 2000–3000 лет».⁵⁰ Однако этот разрыв является гипотетическим, и в другом месте он дает следующее трезвое напоминание: «Наше суждение по этому вопросу, однако, является весьма субъективным, поскольку мы ничего не знаем о ранней истории шумерского языка и его звуковой структуре».⁵¹ Несмотря на все это, он по-прежнему говорит о «протошумерском языке».⁵²

Когда впервые появляется египетский язык, это явно «древнеегипетский», язык, на котором говорили в самой ранней фазе египетской истории и на протяжении всего периода Древнего царства. Не существует «прото-египетского языка». Точно так же самый древний подтвержденный эламский текст происходит из периода древнеаккадского периода, т. е. «Договор Нарам-Суэна».⁵³ Таким образом, когда мы впервые сталкиваемся с эламским языком, это именно он – эламский язык. Спекуляции относительно «прото-хурритского языка» также остаются всего лишь спекуляциями, несмотря на «уверенное утверждение» Вильгельма.⁵⁴

То же самое можно сказать и о других древних языках Плодородного полумесяца: нет никаких доказательств того, что какие-либо из предполагаемых «протоязыков» когда-либо существовали. Бонфанте не рискует говорить о «протоэтрусском», но довольствуется простым утверждением, что «этруски были небольшой группой неиндоевропейских носителей языка в регионе, где все остальные говорили на индоевропейских языках».⁵⁵ Единственным возможным исключением из этого сценария является сама индоевропейская семья (в библейском понимании – яфетическая линия): возможно, существовал предок, «протоиндоевропейский язык», для лувийского, палайского и хеттского языков, но даже это является предположением. В целом, все это лишь теоретические конструкции, в конечном счете основанные на эволюционных предположениях.

Массив разнородных языков

Как уже можно было заметить из приведенного выше обсуждения, еще одной поразительной особенностью языкового ландшафта Древнего Ближнего Востока является наличие большого числа совершенно различных и не родственных друг другу языков. Однако, подобно шумерскому или хурритскому, каждый из них по-своему весьма сложен; некоторые являются агглютинативными, как, например, шумерский. То, что все они появляются на исторической сцене примерно в одно и то же время – в середине III тысячелетия до н. э., а также то, что происхождение этих языков и их носителей остается неясным, свидетельствует о внезапном разнообразии и ранних этнических перемещениях этих народов, как и следовало бы ожидать на основании Бытия 11:8–9. Некоторые из этих языков следующие:

Шумерский: первоначальный язык Нижней Месопотамии, как отмечалось выше. Как уже говорилось, это агглютинативный язык, не связанный ни с каким другим.

Эламский: ещё один агглютинативный язык, на котором говорили в юго-западной части Иранского нагорья. Была выявлена «протоэламская» письменность (не язык; см. рис. 4), что указывает на глубокие корни эламского языка в III тысячелетии до н. э. (согласноРис 4. Протоэламская хозяйственная табличка из Сузы. Лувр Sb3047, автор Мари-Лан Нгуен, 2009 г. Однако «прото» относится к примитивному письму, а не обязательно к лежащему в его основе языку. общепринятой хронологии). Однако, несмотря на попытки установить его связь с шумерским, он не имеет родства ни с одним другим древним языком и до сих пор остаётся недостаточно изученным.⁵⁶

Египетский: от него произошёл коптский – поздняя форма египетского языка, а также вся хамитская, или афроазиатская, языковая семья. Помимо своей чрезвычайно сложной письменности (с её детерминативами, идеограммами и знаками для одного, двух и трёх согласных),⁵⁷ язык также отличается сложностью, но не связан с языками семитского мира, хотя многие заимствования из него проникли в эти языки, например, в древнееврейский.

Хурритский: язык царства Митанни середины II тысячелетия до н. э.,⁵⁸ происхождение которого восходит к более раннему времени. Впервые засвидетельствован в клинописных текстах конца III тысячелетия до н. э.⁵⁹ Этот язык также обладает агглютинативными чертами и, подобно другим, не связан ни с каким иным древним языком.

Хаттский: древнейший язык Анатолии, от которого сохранилось лишь несколько коротких текстов. Однако его не следует путать с более поздним и неродственным ему хеттским (несийским) — индоевропейским языком Хеттской державы (см. выше), с которым хаттский совершенно не связан. Интересной особенностью является способ образования множественного числа – путём добавления приставки: так, binu («ребёнок») во множественном числе становится lēbinu («дети»).⁶⁰

Касситский: язык народа неизвестного происхождения, который захватил Вавилон после разгрома города хеттским царём Мурсили I (традиционно ок. 1595 г. до н. э.). Вероятно, они пришли из районов западной части Иранского нагорья или из гор Загроса. Этот язык также не имеет родства ни с каким другим и понятен лишь частично из-за скудости сохранившихся текстов.

Семитская семья. Она подразделяется ещё на три подкатегории:

Восточносемитская – аккадский язык и его диалекты. Хотя аккадский в определённой степени имеет общий словарный фонд с западносемитскими языками, такими как древнееврейский, значительная часть его лексики отличается, а часть заимствована из шумерского. Ассирийский диалект аккадского отличается от вавилонского главным образом особенностями вокализма и сокращёнными формами местоимений.⁶¹

Западносемитская: арамейский, древнееврейский, моавитский, ханаанские, финикийский, угаритский и др.

Южносемитская: арабский, эфиопский, пальмирский, набатейский.

Этрусский:язык населения Италии до прихода римлян, которые, по-видимому, поселились там во II тысячелетии до н. э. Хотя этруски в первой половине I тысячелетия до н. э. заимствовали финикийскую письменность (в её греческой модификации), сам язык существовал за многие столетия до этого и также не имеет родства ни с одним другим языком Средиземноморья или Ближнего Востока.

Язык долины Инда: письменность этой очень древней культуры остаётся нерасшифрованной, и, следовательно, лежащий в её основе язык неизвестен — по крайней мере для тех, кто отвергает дешифровку Феллса. [Barry Fell – гарвардский профессор зоологии, ставший известным и скандальным благодаря своим любительским исследованиям в области эпиграфики и дешифровки древних надписей – прим. перев.] Однако если Феллс прав, то этот язык является индоевропейским и прямым предком санскрита.

Индоевропейская семья: хеттский (несийский), лувийский, палайский, санскрит, древнеперсидский, классический и койне-греческий, латинский, древнегерманский. Хеттский вполне можно рассматривать как один из древнейших индоевропейских языков.

Уральская группа: включает венгерский, финский, эстонский и другие языки, распространённые в Прибалтике и далее к востоку. Однако они не связаны со славянскими языками Восточной Европы и России, а их происхождение уходит в глубь древности.

Алтайская группа: турецкий, монгольский, корейский, японский.

Сино-тибетская группа: тибетский, бирманский, древнекитайский.

Следующее наблюдение заключается в том, что все перечисленные выше древние языки (вплоть до индоевропейской семьи включительно) ныне давно мертвы: на них больше не говорят. Более того, некоторые из них – такие как шумерский, эламский, хурритский, этрусский, касситский и хаттский – до сих пор не полностью поняты, хотя по первым четырём имеется довольно значительное количество текстов. Можно утверждать, что часть словарного состава этих древних языков перешла в более поздние языки, особенно хеттские слова, которые проникли в греческий и латинский, а оттуда – в языки Западной Европы. Аккадские слова также прослеживаются в латинском или арабском, а через них – даже в некоторых современных языках, как видно из следующих примеров:

Шумерские слова

GAM.MAL: аккад. gammalu – верблюд; от этого же корня происходит и наше слово «camel» («верблюд»), с тем же значением, что и в шумерском.

ÚTUL: большая чаша или хозяйственный сосуд; ср. лат. ūtilis – «полезный»; фр. utile – «полезный».

Аккадские слова

muškênu: храмовый зависимый (человек, находящийся в зависимости от храма); ср. фр. mesquin – «жалкий», «ничтожный».

petû: открывать; ср. лат. patēre – «быть открытым».

qarnu: рог; ср. лат. cornu – «рог».

ruššu: красный; ср. лат. russus – «красный»; англ. russet – «рыжевато-красный».

šamaššammu: «масло растения», то есть кунжутное масло; английское слово sesame («кунжут») в конечном счёте происходит от этого аккадского слова.

Хеттские слова

a-ra-iz-zi: поднимается, возникает (arises).

e-eš-tin: быть; ср. греч. ἐστιν – «есть»; лат. esse – «быть».

gi-e-nu: колено; ср. лат. genu – «колено».

i-ú-kán: ярмо; ср. лат. iugum – «ярмо».

kwis: кто?; ср. лат. quis – «кто?».

wātar: вода.

Земля Шин‘ар (Сеннаар)

Вопрос о том, относятся ли упоминания šngr в египетском тексте или подобное упоминание в амарнском письме Sa-an-ha-ar к библейскому Шин‘ару, т.е. Нижней Вавилонии, остаётся предметом споров; тем не менее, еврейский текст ясен, даже если внешнебиблейские ссылки – нет. Согласно Бытие 11:2, путаница языков произошла «в земле Шин‘ар», которая также упоминается в Бытие 10:10 и 14:1. Что это название относится к Нижней Месопотамии, не вызывает сомнений: связь с другими известными городами того региона в Бытие 10:10, а также назначение Шин‘ара для еврейских изгнанников в Данииле 1:2 делают идентификацию уверенной.

Важен сам факт события. Здесь выдвигается предположение, что путаница языков была сверхъестественным действием Бога, которое создало целый ряд несвязанных, но чрезвычайно сложных языков; а именно тех самых языков, которые были приведены и обсуждены выше, и которые все появились одновременно, т.е. во второй половине третьего тысячелетия до н.э.⁶² Вопреки тому, что иногда можно прочесть в комментариях к Бытие,⁶³ эти разнородные языки не являются естественным развитием из одного первичного языка со временем, а представляют собой внезапное, сверхъестественно вызванное изменение языкового ландшафта, результатом которого стало многоязычие. Именно это мы и обнаруживаем, изучая древние языки и их географическое распределение.

История языков со времени Вавилона

Здесь необходимо сделать одно заключительное замечание: согласно Бытие 10:5, 20, 31, потомки Иафета, Хама и Сима расселились по миру вместе со своими семьями и языками. Эти языковые группы делятся на известные три потока: иафетический или индоевропейский, хамитский или афро-азиатский, и семитский – однако это не обязательно этнические обозначения. Важной подгруппой здесь, конечно, являются хананеяне, населявшие побережье Восточного Средиземноморья (Бытие 10:19), и их различные подразделения – это ебусеи, амореи и т.д., этнические группы, которые мы встречаем в Ханаане во времена завоевания (ср. Бытие 15:19–21; Исход 3:17; Иисус Навин 24:11).

Итак все эти группы говорили на вариациях хананейского языка, семитского языка, близкого к еврейскому, что объясняет, почему израильтяне могли общаться с гивонитянами, согласно Иисусу Навину 9:6–7. Однако эти различные народы происходили от Хама (а не от Сима); тем не менее они рано усвоили семитские языки, поселившись в Леванте и Палестине. Здесь утверждается, что событие Вавилонской башни породило этот ряд разнородных, но чрезвычайно сложных языков, которые оставались живыми на протяжении нескольких столетий, но в конце концов вымерли: некоторые раньше (например, шумерский и хаттский), некоторые позже (например, хурритский и этрусский). Между тем, другие сохраняются, или, по крайней мере, их языковые потомки существуют: финно-угорские, алтайские и синокитайские группы. С древности три основные потока языков – иафетический, хамитский и семитский – консолидировались в индоевропейскую, афро-азиатскую и семитскую языковые семьи.